В 80-х годах прошлого века Поль Верлен ввел в литературный обиход выражение “проклятые поэты”. “Проклятыми” он назвал тогда Тристана Корбьера, Артюра Рембо, Стефана Малларме, Марселину Деборд-Вальмор, Огюста Вилье де Лиль-Адана и, разумеется, себя самого, “бедного Лелиана”. Продолжи Верлен свои очерки, и первое место в его списке, скорее всего, занял бы Шарль Бодлер. Мечущийся между “восторгом жизни” и “ужасом” перед ней, влачащийся во прахе и тоскующий по идеалу, Бодлер как нельзя лучше воплощает феномен, названный Гегелем “несчастным сознанием”, т.е. сознанием, разорванным и оттого пребывающим в состоянии “бесконечной тоски”. “Проклятый поэт”, будь то Бодлер, Малларме, Верлен, Рембо, Морис Роллина или Жюль Лафорг, – это и есть терзающийся певец “несчастного сознания”, и потому понять Бодлера означает, быть может, найти ключ к целому пласту современной европейской культуры.
“Навеки одинокая судьба”, страшившая и притягивавшая Шарля Пьера Бодлера, отпустила ему всего 46 лет жизни, отметив печатью уже при рождении. Он родился от “неравного брака”: когда 9 апреля 1821 г. Шарль Пьер появился на свет, его отцу, Жозефу Франсуа Бодлеру, было уже 62 года, а матери, Каролине, – 28 лет.
читать дальшеХотя Франсуа Бодлер умер, когда ребенку не исполнилось и 6 лет, тот на всю жизнь сохранил к отцу теплое детское чувство, граничащее с преклонением, и любил вспоминать благородного седовласого старца с красивой тростью в руке, гулявшего с ним по Люксембургскому саду и объяснявшего смысл многочисленных статуй.
Впрочем, психическая травма, полученная Бодлером в детстве, заключалась для него не в раннем сиротстве, а в “предательстве” матери, которая уже на следующий год после смерти мужа решилась вступить в новый брак – на этот раз с 39-летним майором Жаком Опиком. Прямой, честный и дисциплинированный, Опик, хотя и не смыслил ничего в изящных искусствах и в литературе, все же не был ни грубым солдафоном, ни жестоким человеком, способным притеснять ненавистного пасынка.
И все же Бодлер до самой смерти отчима так и не простил ему того, что он “отнял” у него мать, которая, со своей стороны, совершила повторную “измену”: в 1832 г., когда семье по делам службы майора пришлось перебраться в Лион, 11-летнего Шарля и вовсе удалили из дома, отдав в интернат при лионском Королевском коллеже. Обида, ревность и ненависть беспомощного существа, брошенного на произвол судьбы, – вот что привело к возникновению знаменитой “трещины” в душе Шарля Бодлера, чувства оставленности-избранничества, изводившего его всю жизнь.
Лионский период продлился до января 1836 г., когда семейство Опик вернулось в Париж. Здесь юный Шарль окончил коллеж Людовика Великого и, получив осенью 1839 г. степень бакалавра, почувствовал, что вырвался наконец на свободу: продолжать образование он отказался. Заявив матери и отчиму, что собирается стать “сочинителем”, Бодлер заводит дружбу с молодыми литераторами (Луи Менар, Гюстав Ле Вавассёр, Эрнест Прарон, Жюль Бюиссон и др.), знакомится с Жераром де Нервалем и даже осмеливается заговорить на улице с самим Бальзаком. Он ведет “рассеянный” образ жизни, не избегает ни злачных мест, ни сомнительных знакомств и уже осенью 1839 г. заражается сифилисом.
В ужасе от поведения Шарля чета Опик решает отправить его в заморское путешествие и в июне 1841 г. сажает на корабль, отплывающий из Бордо в Калькутту; однако в Индию Бодлер так и не попал и уже в феврале 1843 г. вновь очутился в Париже, где его, по достижении совершеннолетия, поджидало отцовское наследство – 100 000 франков, которые с весны он начинает усердно проматывать, тратя на всевозможные развлечения, на уличных девиц и, главное, на создание собственного “имиджа” – имиджа денди.
В 40-е годы, стремясь поразить окружающих своим внешним видом, Бодлер с необыкновенной тщательностью заботится о “туалетах”, щеголяя то в бархатном камзоле на манер венецианских патрициев, то, подражая знаменитому английскому денди Джорджу Бреммелю, в строгом черном фраке и с цилиндром на голове, то, выдумав новую форму дендизма, в просторной блузе.
Элегантная внешность и “английские” манеры молодого человека производили впечатление на женщин, однако Бодлер даже не пытался завязать роман с приличной замужней дамой или хотя бы с опрятной гризеткой. Робость, гипертрофированная саморефлексия, неуверенность в себе как в мужчине заставляли его искать партнершу, по отношению к которой он мог бы чувствовать свое полное превосходство и ничем не смущаться.
Такой партнершей стала некая Жанна Дюваль, статистка в одном из парижских театриков. Бодлер сошелся с ней весной 1842 г., и в течение 20 лет она оставалась его постоянной любовницей. Хотя “черная Венера” (Жанна была квартеронкой) на самом деле не отличалась ни особенной красотой, ни тем более умом или талантом, хотя она проявляла открытое презрение к литературным занятиям Бодлера, постоянно требовала у него денег и изменяла ему при любом удобном случае, ее бесстыдная чувственность устраивала Бодлера и тем самым отчасти примиряла с жизнью; кляня Жанну за ее вздорность, нечуткость и злобность, он все же привязался к ней и, во всяком случае, не бросил в беде: когда весной 1859 г. Жанну, питавшую излишнее пристрастие к ликерам и винам, разбил паралич, Бодлер продолжал жить с ней под одной крышей и, вероятно, поддерживал материально вплоть до самой своей смерти.
Курбе Гюстав «Портрет Бодлера»
К 40-м годам относится начало литературной деятельности Бодлера, который, однако, впервые заявил о себе не столько как поэт, сколько как художественный критик. Правда, по свидетельству некоторых близких друзей Бодлера, к середине 40-х годов уже была написана значительная часть стихотворений, впоследствии составивших “Цветы Зла”, но в печати в то время появились лишь разрозненные пьесы (“Даме креолке”, “Дон-Жуан в аду”, “Жительнице Малабара”, “Кошки”), не привлекшие широкого внимания. Обратила на себя внимание новелла “Фанфарло”, опубликованная в январе 1847 г., однако и она не принесла Бодлеру известности.
Между тем к середине 1844 г., успев, кроме всего прочего, приобщиться и к наркотикам, Бодлер растранжирил уже половину своего наследства. Встревоженные родственники, собравшиеся по настоянию Опика на очередной “семейный совет”, решили ходатайствовать перед властями об учреждении над беспутным Шарлем официальной опеки. Опекуном стал друг дома, нотариус Нарцисс Дезире Ансель, в течение 23 лет следивший за денежными делами Бодлера и выдававший ему месячное содержание. С Анселем, доброжелательным по натуре человеком, у Бодлера установились сносные в целом отношения, однако к отчиму, инициатору унизительной акции, его ненависть только возросла, с особой силой выплеснувшись в дни февральской революции 1848 г.: Ж. Бюиссон свидетельствует, что видел на улице разгоряченного Бодлера, призывавшего толпу “расстрелять генерала Опика!”.
С точки зрения духовной биографии Бодлера намного важнее, конечно, его литературная деятельность конца 40-х – первой половины 50-х годов, когда он предпринимает опыты в прозе (новелла “Фанфарло”, 1847) и в драматургии (набросок пьесы “Пьяница”, 1854), пишет заметки с художественных выставок и принимается за переводы из Эдгара По, “тайное сродство” с которым он ощутил сразу же, как только – в 1846 г. – познакомился с его творчеством. И все же литературную судьбу Бодлера определили не эти занятия, но единственный созданный им поэтический сборник: “Цветы Зла”.
Замысел сборника, скорее всего, созрел у Бодлера довольно рано. Во всяком случае, уже в “Салоне 1846 года” автор упоминает о намерении выпустить книжку стихов под названием “Лесбиянки”; два года спустя в прессе появляется сообщение о том, что Бодлер готовит к печати сборник “Лимбы”; в 1851 г. под этим же заголовком в одной из газет появляется подборка из 11 его пьес и, наконец, в 1855 г. респектабельный журнал “Ревю де Де Монд” публикует целых 18 стихотворений Бодлера, что было несомненным успехом, так как в данном случае редакция намеренно отступила от своего правила печатать только стихи именитых поэтов. К Бодлеру пришла известность, пусть и негромкая, но оказавшаяся достаточной для того, чтобы в декабре 1856 г. модный издатель Огюст Пуле-Маласси купил у него права на “Цветы Зла”. Всего полгода спустя книга вышла в свет.
Однако литературные успехи не могли возместить Бодлеру недостаток личного счастья. Жанна в его глазах воплощала сугубо “женское”, “животное” начало, о котором он отзывался с холодным презрением, хотя на самом деле, бравируя тем, что якобы не ждет от противоположного пола ничего, кроме чувственных удовольствий, втайне всю жизнь мечтал об идеальной любви, о женщине-друге и о женщине-матери.
Беда заключалась в том, что Аполлония Сабатье, дама полусвета, в которую Бодлер влюбился в 1852 г., мало подходила на эту роль. Однако Бодлер, плохо "разбиравшийся в женщинах, склонен был либо незаслуженно презирать их, либо столь же незаслуженно обожествлять. Нет ничего удивительного в том, что он вообразил, будто в лице привлекательной, не лишенной ума и сердца г-жи Сабатье он встретил наконец предмет, достойный обожания и поклонения, встретил свою Беатриче, свою Лауру, свою Музу. Впрочем, до крайности самолюбивый, не выносящий и мысли о том, что может быть отвергнут и осмеян, Бодлер не решился на признание, но поступил совершенно по-детски: 9 декабря 1852 г. он анонимно послал г-же Сабатье стихотворение “Слишком веселой”, сопроводив его письмом, написанным измененным почеркам. Затем последовали новые письма и стихотворения, но при этом Бодлер продолжал как ни в чем не бывало посещать салон дамы своего сердца, никак не выказывая своих чувств и сохраняя неизменную маску сатанинской иронии на лице. Г-жа Сабатье была тронута почтительной пылкостью таинственного поклонника, а женская проницательность позволила ей без труда разгадать инкогнито, не показав, разумеется, при этом и виду. Бодлер же, успевший в середине 50-х годов пережить еще одно любовное увлечение (на этот раз пышнотелой и пышноволосой актрисой Мари Добрен, воспетой в “Цветах Зла” как “женщина с зелеными глазами), тем не менее продолжал вести платоническую игру с Апполонией Сабатье до августа 1857 г., когда вынужден был открыться.
Этот год, несомненно, – вершинный год в жизни Бодлера. Он отмечен тремя важнейшими событиями – смертью генерала Опика (27 апреля), возродившей в душе Бодлера былую надежду на абсолютное единение с матерью, судебным процессом, устроенным над “Цветами Зла”, и объяснением с г-жой Сабатье.
“Цветы Зла”, вышедшие в июне 1857 г., сразу же привлекли к себе внимание публики, а вслед за тем и прокуратуры, возбудившей против Бодлера судебное преследование по обвинению в “оскорблении религии”. Бодлер, конечно, был напуган предстоящим судом, назначенным на 20 августа, но еще в большей степени он был задет выдвинутыми против него обвинениями:“жестокую книгу”, в которую, по его позднейшему признанию, он “вложил все свое сердце, всю свою нежность, всю свою (замаскированную) религию, всю свою ненависть” (письмо к Анселю от 28 февраля 1866 г.), судьи сочли вульгарной порнографией (“реализмом”, говоря языком судебного приговора) – сочинением, содержащим “непристойные и аморальные места и выражения”.
К сожалению, на суде, да и позже, Бодлер проявил малодушие: он ни разу не решился напасть на своих гонителей или хотя бы защититься от них, он оправдывался перед ними, оправдывался тем, что искусство-де – это всегда “паясничанье” и “жонглерство”, а потому судить поэта за переживания и мысли, изображенные в его произведениях, равносильно тому, чтобы казнить актера за преступления персонажей, которых ему довелось сыграть. Впрочем, опасения оказались напрасными: хотя самолюбие Бодлера было глубоко уязвлено, наказание оказалось “отеческим”: автора приговорили к 300 франкам штрафа, причем не за “оскорбление религии”, как требовал прокурор, а всего лишь за оскорбление “общественной морали и добронравия”, в связи с чем издателю было предложено изъять из сборника 6 стихотворений – “Лета”, “Украшенья”, “Лесбос”, “Проклятые женщины”, “Слишком веселой”, “Метаморфозы вампира”.
Как бы то ни было, но процесс над “Цветами Зла” побудил Бодлера прибегнуть к заступничеству влиятельных покровителей г-жи Сабатье, поэтому за два дня до суда (в письме от 18 августа) он вынужден был открыть ей свое инкогнито. Однако интимные отношения продлились всего 12 дней: уже 31 августа Бодлер пишет Аполлонии письмо, из которого та делает жестокий, но единственно возможный вывод: “вы меня не любите”. Вряд ли тут была чья-либо персональная вина (во всяком случае, г-жа Сабатье была искренне удивлена и огорчена столь неожиданным разрывом с человеком, которого позже она назвала “единственным грехом” в своей жизни) – просто Бодлеру, давно уже травмированному чувственностью Жанны и грезившему об ангелоподобной “идеальной подруге”, следовало [ помнить совет своего друга Флобера: “Не прикасайтесь к идолам, их позолота остается у вас на пальцах”.
“Цветы Зла” принесли Бодлеру известность (не лишенную оттенка скандальности), но отнюдь не прочное литературное признание.
Стареющий денди, ведущий странный, а иногда и предосудительный образ жизни, не лишенный, впрочем, дарования и вдруг ставший “мучеником от эстетики”, – так, пожалуй, можно резюмировать образ Бодлера, сложившийся у публики к началу 60-х годов.
Правда, литературная молодежь не питала предубеждения против Бодлера и готова была признать его своим “мэтром”: в 1864 г. 20-летний Поль Верлен опубликовал восторженный дифирамб в его адрес, однако Бодлер оттолкнул протянутую ему руку: “Эти молодые люди вызывают у меня смертельный ужас... Ничего я не люблю так, как быть в одиночестве!”
После выхода в свет “Цветов Зла” Бодлеру оставалось жить 10 лет и 2 месяца, и все это время круг одиночества неуклонно сжимался: с Жанной он окончательно расстался в 1861 г., новых связей, по всей видимости, не завязал и, живя в Париже, лихорадочно писал письма-исповеди, засыпая ими мать, поселившуюся после смерти мужа в Онфлёре. За все эти годы он создал и опубликовал совсем немного – “Салон 1859 года” (1859), “Искусственный, рай” (1860), книгу о гашише и опиуме, второе издание “Цветов Зла” (1861), включавшее 35 новых стихотворений, и, наконец, свой второй шедевр – 50 “стихотворений в прозе”, появлявшихся в периодической печати с августа 1857 по август 1867 г. и вышедших отдельным томом (под названием “Парижский сплин”) посмертно, в 1869 г.
Силы поэта шли на убыль. Последняя серьезная вспышка энергии относится к декабрю 1861 г., когда Бодлер, все еще переживавший судебный приговор четырехлетней давности, попытался реабилитировать себя в глазах общества и неожиданно выдвинул свою кандидатуру в Академию. К счастью, у автора “Цветов Зла” хватило здравого смысла, чтобы вовремя ретироваться с поля боя – хотя и без чести, но и без явного позора: в феврале 1862 г. он снял свою кандидатуру.
Тогда же, в начале 1862 г., в полный голос заговорила болезнь – следствие сифилиса, полученного в молодости, злоупотребления наркотиками, а позднее и алкоголем. Между ним и жизнью все растет и растет стена, но он не хочет с этим смириться. Как-то раз, вспоминает Ж. Труба, он спросил у случайной девушки, знакома ли она с произведениями некоего Бодлера. “Та ответила, что знает только Мюссе. Можете представить себе бешенство Бодлера!”
Оставаться в Париже он больше не в силах; но и поддаваться болезни и неудачам не собирается. Он пытается продолжить работу над “Стихотворениями в прозе” (“Парижским сплином”), равно как и над дневником “Мое обнаженное сердце”, который собирается опубликовать в виде книги, но тщетно: все это уже не более чем последние судороги умирающего.
Катастрофа наступает 4 февраля 1866 г., когда, во время посещения церкви Сен-Лу в Намюре, Бодлер теряет сознание и падает прямо на каменные ступени. На следующий день у него обнаруживают первые признаки правостороннего паралича и тяжелейшей афазии, перешедшей позднее в полную потерю речи. Лишь 1 июля его недвижное тело удалось перевезти в Париж, где он умирал еще 14 месяцев. Бодлер скончался 31 августа 1867 г. и был похоронен на кладбище Монпарнас, рядом с генералом Опиком.
http://www.libfl.ru/mimesis/